И от солнца можно простудиться

Храм белых облаков

молокоВесь июль я кому-то помогала, а по ночам из глаз сыпались кристаллы слез. И звездный ветер растворял эти ионы, как у звезд, что, распадаясь, истечением уплывают в межзвездное пространство. Я и сама не знаю, почему пропускаю через себя иную боль. Я – матрица, я – призма.

Июль и август сплелись и образовали невидимый мост, ведущий в храм, скованный из белого ветра и белого песка, храм белых облаков. Я слышала их шепот. Его доносил летящий ветер. И благодаря его свежему потоку я услышала так много, и благодаря его звенящим струнам, задевшим мой эфирный слой, я удалила боль, исходящую из репродуктивных истоков. А центром было солнце – мое любимое, яркое, сочное огниво, умеющее сказать мне больше, чем кто другой, и я всегда слышу его голос, и всегда чувствую его эссенциальное тепло. Тепло, принесенное мне в дар.

Первые дни июля хотели сказать, что лето еще впереди. И пляж у озера лишь предвестник отдыха у моря, которого может и не быть – подсказывало сознание. Такая себе экзистенциальная ярмарка вопросов с заранее известными ответами блуждала внутри меня.

Я вернулась с пляжа с насморком. Конечно, он образовался не сразу, а часа через два, когда я «сгорала» на кухне от тщательного приготовления ужина (это те редкие случаи, когда мне хочется разгрузить сочную корзину овощей, принесенную с рынка, и превратиться  в кулинарную мастерицу для уик-энда, приготовив шедевры лета: фаршированные кабачки и соте). Наверное, насморк от мороженого. Купила его, идя на пляж. И там же, хорошо умостившись, съела. Но горло-то в порядке! А нос — нет.

У меня температура тела часто ниже, чем у обычного человека. Не знаю, как это объяснить. Но так возникло почему-то после 16 лет. С тех пор мой градусник при болезнях никогда не показывает температуру выше 36. И многие удивляются, а я только мерзну и мерзну, даже летом. Нет, эфирное тело в целом работает прекрасно, только терморегуляция страдает. А так я, как и все, получаю энергию для своего эфирного тела от солнца. И вот именно оно, солнце, и слало мне подсказку, намекая на опасения, которых я так боялась.

История не состоялась

Блюда уже не нуждались в моей помощи – овощи томились под крышкой, и я решила заглянуть на страничку сына, узнать результаты теста по истории.

О, нет!.. И тут уж сбоить стал не только нос, заплакала вся я. В графе «результаты» значилось «не склав». Нам (хотя почему нам? Да потому, что все эти годы я училась вместе с сыном) не хватило одного балла до проходного порога. Кристаллы слез посыпались из глаз. И этот душевный дождь затянулся на неделю.

В глубине души я надеялась раздобыть его, злополучный балл. Но археологические раскопки  в погоне за зыбким счастьем, не увенчались успехом. Я стояла у здания аппеляционной комиссии и рыдала.

— А мне все равно! — безразлично холодно мотылял головой сын.

Гравитации нет: отторжение вытеснило притяжение. И думалось, неужели весь июль дом солнца моей души останется без впечатлений. Приятных впечатлений, что витаминами радости я зову. Плюс ко всему приснился отец, как напоминание о своем День рождении 3 июля. В этот же день, когда я открою результаты теста сына, отец во сне мне скажет лишь об одном: «Дочь, я мёрзну». И позвонив маме, я пойму, что земля просела и отец просит укрыть его.

Макс
Спустя дней десять после злосчастных результатов теста, я смотрела из окна на пепел воздуха, сдавленный словно в печи. Горячим порогом он доносился с улицы, и так и норовил заскочить в помещение. Ветер рвал утро, прикрываясь солнцем и якобы разнося его тепло по песочным островам-районам, а я пыталась закрыть окно в офисе. И тут же раздался звонок. Неожиданно Макс. Он мне друг, он мне, как брат, он – отец моего крестничика.
— Я тут на вокзале у вас. Думаю, позвоню, может, увидимся, а то вдруг в последний раз.

И я взяла обеденный перерыв. Сначала мысленно в 11.35. Затем в 13.20, когда бежала в метро. И еще раз в 14.17, когда мы встретились на вокзале.

Мы ели дурацкую еду на ходу, и эти фишные и чисбургерные «маки» были вкусными. И пили на ходу их новинку — клубничный лимонад и традиционный спрайт в картонном стакане, который с непривычки Макс захватил, как обычный стакан, плотно, и кубики льда повалились на асфальт. Это я во всем виновата — мы спешили-спешили и шли вперед и вверх по горе. А Макс не понимал, почему и зачем. А я понимала, что надо успеть сходить в храм. И мы поднимались от вокзала все выше и выше вверх, и я ему показывала, где Щорс на коне, и что в этот поворот ему следует свернуть на случай, если я впрыгну в автобус или метро, чтобы вернуться на работу. Но со временем поняла, что поедем на метро вместе — это тогда, когда Макс сказал, что мы удаляемся слишком далеко, и он готов нарушить уставы и провести лучшие часы перед отправлением со мной.

— Я просто, Алёна, не смог… я не смог изменить жизнь, и я думал, что за эти месяцы, уйдя с воли, я всё забуду, а оно не забывается, и она не забывается.

Макс рассказывал мне по пути, нет, не истории, а сложившиеся, как в закрытую гармошку, боли в груди. И позже туда, где этот нагрудной карман, что чуть выше сердца, он положит иконку, что мы купим в соборе…
Мы побывали в соборе, и мне легче чуть стало, вроде как главную миссию выполнила. Нашла прохожего, попросила нас сфотографировать (не люблю селфи) прям у церковной обители. Что я могла ему посоветовать?! Я не умею находить нужные слова в непонятных ситуациях, вернее, понятных, но незнакомых мне до этого момента. И я вела себя как ни в чем не бывало, и даже шутить пыталась, чтобы не зацикливаться, и мысли прогонять: а если, а вдруг, а не дай Бог… И я ничего не нашла, как:

— Ты вернешься! Понял! И не смей мне думать иначе!.. Сын ждет.
Макс помахал головой, мол, согласился «права ты, Алёна», и закурил, потому что мы уже не спешили и сигарет накупили. Затем спустились в метро и я еще раз его сфотографировала, чтобы снимки переслать родным. Мы попропускали поезда — нам в разные стороны. Макс решил, что первой должна уехать я. И поезд уже топотал-шуршал вагонами, и мы обнялись и поцеловались. Я вручила ему пакет с конфетами и печеньем, и денег на дорогу дала.

— Ты хорошая, Алёна…
— Похвалы не надо, сделано так мало, — я не сказала, подумала.

И стеклянные двери затворились, а я помахала ему рукой. И улыбнулась по привычке. Как и тогда, 10 лет назад, когда любимая сестренка представила мне его, своего жениха, впервые.

И снова срыв. Слезы лились двое суток.

Почему я так рыдаю, как животворящая икона, и никак, просто никак, не могу остановиться? Вид мой отпугал бы, наверное, и собак, а я так на работу хожу: зареванная, вымотанная, истерзанная. И только маячок внутренней энергии, что вживлен в место, где дух обитает, помогал мне не раствориться в боли насовсем, и каждое утро старался завернуть чувственные нити далеко вглубь, за потайные повороты памяти.

Продолжение следует…

Далее читайте здесь

Please follow and like us:
Social media & sharing icons powered by UltimatelySocial